30 апреля. ДК «Выборгский» 18:59. Все две тысячи билетов проданы за две недели  до.

В прочем, не удивительно, ведь  своды зала уже заполнял мягкий голос Сергея Безрукова, напоминающий о необходимости отключить мобильные телефоны.

Я с наслаждением плюхнулась в свое кресло, стараясь перевести дыхание. В который раз я проклинала свой топографический кретинизм, который заставил меня выйти не на той станции  и, в очередной раз, бежать два квартала мелкой рысью.

В прочем, легкая пробежка меня нисколько не смущала, ведь уже через пару минут должен был начаться спектакль, к которому я, не побоюсь этого оборота, готовилась как первокурсница на первой сессии. С момента покупки билета у меня была идея фикс: узнать как можно больше о жизни человека, чья фамилия красовалась на кулисе передо мной. И вот свет погас и перед затихшей публикой предстал Пушкин.

Я вообще любительница поздних отзывов. Почему? Для меня есть некая прелесть в том факте, что, пропустив через воронку времени свои воспоминания, в памяти отпечатывается самое яркое и сочное. То, что действительно «въелось» в душу, в мысли. И сейчас в голове крутится аналогия с парфюмом, который в течение дня раскрывается различными букетами ароматов. Так и в спектакле  есть яркие верхние ноты, которые со временем раскрываются в мягкие ноты «сердца» , а потом стелятся дурманящим шлейфом.

Верхняя нота спектакля  «Пушкин» - это необычная палитра чувств, которые я  испытала , отмечая для себя некоторые реплики, произнесенные со сцены, с помощью которых передавалась бытность великого русского поэта. Причем эти маленькие нюансы начали цеплять мое воображение с первых же секунд действа на сцене: весь зал наблюдал, как Пущин  представляется Арине Родионовне и произносит, по сути, простую фразу: «… Иван Пущин, нумер тринадцатый, к вашим услугам». А у меня сразу щелкнуло в голове: «Дадада! Пушкин и Пущин в переписке  подписывались номерами своих лицейских спален, да! Я знаю, мне рассказывали об этом! У меня даже в инстаграме фотки этих табличек, с этими вот цифрами! Да!». И губы сами с собой растянулись в ту самую одобрительную улыбку человека, который «в теме». А изнутри распирало какое-то ребяческое чувство гордости: я вот обратила внимание на эту фразу, поняла ее смысл, а другие нет.

Базой или нотой «сердца»  стала для меня, естественно, актерская игра.Труппа вся великолепна и играет на одном дыхании (собственно, не удивительно, на спектакли с плохим актерским составом не ходим)), но две роли сыграны настолько восхитительно, что дух захватывает даже сейчас, спустя два месяца после  того, как я видела  Александрину Гончарову и Александра Пушкина на сцене.

Начну с дамы: Натали Качалкина, исполнившая небольшую, но такую трогательную роль средней из сестер Гончаровых, для меня затмила всех исполнительниц женских ролей в этом спектакле. Ее Александрина едва ли похожа на девушку, жившую под одной крышей с Пушкиными. Тот характер, которым наделена героиня Натальи, скорее походит на другую девушку из жизни поэта: Анну Вульф, дочь хозяйки поместья «Тригорское», в которое часто хаживал в  дни ссылки Пушкин. Анна была безумно влюблена в поэта, а так же стала прототипом Татьяны Лариной. Но, несмотря на отсутствие исторической правдивости в образе свояченицы Александра Сергеевича, Наталья преподнесла свою роль с таким трепетом, ее скромная фигурка в темном платье так гармонично вписалась в сюжет спектакля, в действие, происходящее на сцене, что я могу представить «Пушкина» без Натали Пушкиной или без Арины Радионовны, но без Александрины – вообще никак.

Ну и «наше все» в исполнении Сергея Витальевича. И сразу разочаровывающая информация: я не была поражена тем, как талантливо играет СБ. Меня это уже год как не удивляет. Тогда почему же «захватывает дух»? Да все потому, что я, прочитав, пересмотрев, прощупав и прослушав о Пушкине приличный объем информации, убедилась в том, что Александр Сергеевич был именно таким, каким его изобразил Безруков в своем спектакле. Ни на каплю спокойнее. Ни на крупицу вспыльчивее. Ни на мизинец уравновешеннее.  Только у человека с таким характером, с такими повадками и с таким темпераментом могла быть подобная судьба. Никак иначе.

Я знаю, многие говорят после просмотра спектакля, что у них такое ощущение, что на сцене был сам Пушкин. Но говорить об этом осознанно, основываясь не на школьной программе, а на своих, с позволения сказать, исследованиях, это… Совсем другое. И когда ты это понимаешь, от этого действительно сердце пропускает удары.

Заключительная же, «шлейфовая» нота  «Пушкина» для меня раскрылась, когда я начала читать книгу-исследование Галины Седовой «Ему было за что умирать у Черной Речки». Книга эта – приличный такой труд на семьсот страниц с хвостиком. Может я какая-то на всю голову странная, но этот аналитический опус, написанный сухим публицистическим стилем, пестрящий ссылками на различные документы и книги, меня заворожил. Я читаю и диву даюсь, как можно подавать в совершенно ином свете фразу, которая измусолена всеми учебниками по литературе, всеми экскурсоводами пушкинских музеев. Читая пятнадцатистраничный разбор дарственной надписи: «Победителю-ученику от побежденного–учителя. В тот высокоторжественный день, в который он окончил поэму «Руслан и Людмила». 1820. Марта 26. Великая пятница» и пытаясь не пробить стол своей постоянно отваливающейся челюстью, я невольно вспоминала «Пушкина» и вся двойственность образов на сцене приобретала для меня дополнительный смысл.

И античные колонны, с легкостью превращающиеся в боевые пушки, как символы изящества и в то же время воинственности 20-х и 30-х годов 19-го века.

И абсолютно нереальный по энергетике выход Пушкина в зал, после разговора с Николаем, словно для Александра Сергеевича это действительно было возможным – узнать, что такое свобода.

И встреча Александрины с агентом III Отделения в доме Пушкиных. Эта сцена с цепочкой – апогей всей той мерзости и пошлости, которая обрушилась на семью Пушкиных. И безнадежные мольбы Александрины о снисхождении мне представляются воплем отчаяния самого Пушкина, всего лишь озвученый устами женщины.

Все эти фрагменты спектакля, как и сам спектакль, наполнены тем самым духом Пушкина, духом его стихов, загадкой его гения,  его необузданной жаждой жизни. «Запыленный томик» перестал быть просто томиком. Автор томика ожил, заулыбался и стал роднее, благодаря спектаклю «Пушкин».  Режиссер может гордится своим детищем, а я, вторя словам императора России могу воскликнуть: «Ну теперь ты не прежний Пушкин, а МОЙ Пушкин»